ГЛАВНАЯ / Денди. Мода, культура, стиль жизни. ( стр. 43 )
  



Генри  Ньюмен  даже  давал  такое  лаконичное  определение  джентльмена: «Тот,  кто  никогда  не  причиняет  боль
другим». Аналогичным образом вульгарный человек не ощущает не только  границы  этического свойства, но и
физического, не умея оптимально расположить  свое  тело  в пространстве: как  следствие - нелады  с одеждой и  с
вещами.
Замечательный  портрет  вульгарного  человека  дан  в  романе Эжена Сю «Парижские  тайны» (1842-1843). Это
герцог де Люсене, о котором говорится: «Я не знаю человека более несносного, чем он. Порой
он держится так вульгарно, так громогласно хохочет над своими глупыми анекдотами, поднимает такой шум,
что  у  собеседника  голова  идет  кругом;  если  у  вас  имеется  флакон  или  веер,  которыми  вы  дорожите,  смело
защищайте их от его посягательств, ибо он ломает все, к чему ни прикоснется, и делает это с видом бесшабашным
и  самодовольным»
.  Поведение  герцога  де  Люсене  на  балу  полностью  оправдывает  эту  характеристику.  За
сравнительно  небольшой  отрезок  времени  он  успевает  сделать  кучу  несообразных  вещей:  помять  свою шляпу,
свалить на себя декоративное растение, развинтить флакон с духами у собеседницы и сказать «комплимент» даме:
«Сегодня вечером на Вас тюрбан, похожий на старую форму для торта, изъеденную ярь-медянкой»13
.
Интересно,  что  окружающие  сносят  все  эти  эпатажные  выходки  достаточно  терпимо,  поскольку  герцог
принадлежит  к  старинному  знатному  роду  и  его  аристократическое  происхождение  якобы  дает  ему  право  на
скандальные жесты. Но оно не спасает его от обвинений в вульгарности. Ведь дело не сводится к факту нарушения
светского  этикета.  Денди  тоже  не  раз  нарушали  этикетные  условности,  разница  заключается  в  стиле.  Про  не
понравившийся  фасон  шляпы  истинный  денди  тоже  мог  бы  сказать  нечто  нелицеприятное,  но  остроумно  и
элегантно. Физическая неловкость герцога — коррелят неловкости моральной — живой пример, подтверждающий
честерфилдовские  наблюдения  относительно  неуклюжести  в  обращении  с  вещами.  Наконец,  шутки  герцога  де
Люсене поражают повторяемостью и барочной избыточностью - его «слишком много», что тоже немыслимо для
денди, точно дозирующего свое присутствие в светском обществе и свои «bon mots».
Герцог  де  Люсене  вульгарен  в  силу  своего  несносного  характера  и  дурного  нрава,  то  есть  причин
субъективных, но существуют и объективные параметры вульгарного поведения. Они связаны в первую очередь с
социальными  сдвигами  в обществе -  с уже упоминавшимся противостоянием  аристократии и буржуазии. В XIX
веке  оно  смягчилось,  происходило  скорее  слияние  двух  элит  и  понятие «вульгарности»  наиболее  эффектно
маркировало нарушения кодекса светских манер буржуазными парвеню.
С точки зрения аристократа, вульгарный человек - выскочка, стремящийся повысить свой социальный статус.
Но, проникая в ранее недоступные круги светского общества, выскочки обречены на подражание, чтобы влиться в
ряды «своих». А  этот форсированный  подражательный  импульс  как  раз  и  выдает  в  них  чужаков:  они  слишком
стараются и частенько перегибают палку, утрачивая в результате естественность манер.
Английский  эссеист Уильям Хэзлитт  в 1821  году  определял  вульгарность  именно  через  этот  признак: «Суть
вульгарности  состоит  в  заимствовании  готовых  манер,  поступков,  слов,  мнений  непосредственно  от  других,  не
прислушиваясь к собственным чувствам и не взвешивая достоинства в каждом отдельном случае» .
Почти слово в слово повторяет эту мысль Бульвер-Литтон в своем романе «Пелэм». Его героиня-аристократка
тоже  видит  главный  признак  вульгарности  в  подражательности  и,  как  следствие,  искусственности  манер: «Вот
основная причина того, что у нас манеры лучше, чем у этих людей; у нас они более естественны, потому что мы
никому  не  подражаем;  у  них -  искусственны,  потому  что  они  силятся  подражать  нам;  а  все  то,  что  явно
заимствовано,  становится  вульгарным. Самобытная  вычурность иногда бывает хорошего  тона; подражательная -
всегда дурного».
Леди Пелэм также предостерегает сына от чрезмерного увлечения в речи французскими выражениями (когда
он возвращается в Англию из Парижа), что совпадает с честерфилдовским предупреждением против пристрастия к
пословицам и иностранным словам. Вариант сходного речевого поведения — эвфемизмы, сложные описательные фигуры вместо простых выражений.
Вычурность речи имеет прямой  аналог в  стиле одежды. Вульгарный человек часто обнаруживает  склонность
перегружать  костюм  украшениями,  деталями,  соединяя  в  своем  туалете  все «самое  лучшее»  и  не  замечая
суммарного  эффекта несообразности16
. Он  всегда  старается быть  одетым по последней (в  его понимании) моде,
причем  так,  чтобы  это  обязательно  заметили  окружающие.  Вульгарный  франт  увлекается  яркими,  кричащими
тонами  в  костюме,  броскими  или  явно  дорогими  аксессуарами.  Но  за  этим  стоит  скрытая  неуверенность  в
собственном статусе среди людей, на которых он хочет произвести впечатление.
Подлинный  денди,  напротив,  всегда  более  чем  уверен  в  своих  правах  светского  лидера,  и  его  костюм,  как
правило,  отличается  экономностью  выразительных  средств,  изящной  простотой,  что  создает  эффект «заметной
незаметности» (conspicuous inconspicuousness). Это антипод вульгарности решительно во всем: «Денди никогда не
может быть вульгарным» - гласит известное изречение Бодлера.
Подражательная  вычурность  как  синоним  вульгарности  легко  прослеживается  и  на  уровне  манер.
Преувеличенная мимика и жестикуляция, форсированные выражения удивления, ужаса или восторга традиционно
служили мишенью для сатириков - достаточно вспомнить многие карикатуры Джорджа Крукшенка. И не случайно тот же Хэзлитт, обладавший весьма язвительным
складом  ума,  связывал  вульгарность  с  аффектацией (affectation -  жеманность,  вычурность,  неестественность,
искусственность, притворство, неискренность). Именно «аффектации» начисто лишена пушкинская Татьяна:
 
Она была не тороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей...
Все тихо, просто было в ней,
Она казалась верный снимок
Du comme il faut...
 
(Шишков, прости:
Не знаю, как перевести.)
 
Хороший тон, «comme il faut», которым обладает пушкинская героиня, порождает удивительный парадокс: при
полном  соблюдении  светских  условностей  человек  кажется  максимально  естественным.  Это  и  есть  вернейший
признак отсутствия вульгарности (с той или иной поправкой на историческую изменчивость культурных правил).
Но  от  чего же  зависит  та  тончайшая мера  естественности,  которая  расценивается  в  том  или  ином  кругу  как
нормативная?  Ведь  после  трудов Норберта  Элиаса  мы  уже  не  можем  говорить  о  неких  неизменных  этикетных
нормах  даже  в  отношении  простейшего  регулирования  телесных  функций20
.  Предположим,  что,  по  сути,
«естественность» -  это  адекватность  реакций  в  данном месте  и  в  данное  время. Подобная  адекватность  и  будет
благожелательно  восприниматься  окружающими  как  отсутствие «аффектации».  А  на  самом  деле  за  этим
скрывается чисто этикетная условность, которая действует внутри данной социальной группы. Тогда знание этой
меры - вопрос культурного опыта и ситуативного чутья.
Сошлемся на рассуждения Марселя Пруста, который неоднократно писал об  аристократических манерах и, в
частности, об особой естественности светских людей. «Благодаря верности вкуса - не в области прекрасного, а в
области  поведения,  человек  светский  в  самых  непредвиденных  обстоятельствах мгновенно  улавливает,  подобно
музыканту,  которого  просят  сыграть  незнакомую  ему  вещь,  какие  чувства  нужно  сейчас  выразить,  с  помощью
каких  движений,  и  безошибочно  выбирает  и  применяет  технические  приемы;  кроме  того,  верность  вкуса  дает
светскому человеку возможность проявлять его, не руководствуясь посторонними соображениями, а ведь именно эти соображения сковывают стольких молодых буржуа, во-первых, потому что они боятся, как бы их не подняли на
смех за несоблюдение приличий, а во-вторых, потому, что им не хочется показаться своим друзьям чересчур уж
угодливыми».
В  прустовском  романе  не  боится  показаться  чересчур  угодливым,  к  примеру,  отчаянный  денди  Сен-Лу,
элегантно пробегающий по спинке скамьи через весь ресторан единственно для того, чтобы укутать своего друга
Марселя в теплый плащ. А «верность вкуса» в трактовке Пруста, получается, и есть эквивалент аристократической
«естественности», интуитивного ежесекундного знания, что лучше всего делать при данных обстоятельствах.
Возьмем  теперь  другие  аспекты  вульгарности -  этический  и  эстетический.  Они,  как  ни  странно,  довольно
непосредственно связаны, что блестяще продемонстрировал английский критик и искусствовед середины XIX века
Джон  Рёскин.  В  лекциях «Сезам  и  лилии» (1865)  он  говорил: «Сущность  вульгарности  определяется  как
недостаток впечатлительности. Простая, наивная вульгарность - только тупость душевных и телесных восприятий,
обусловленная  отсутствием  образования  и  развития;  но  настоящая,  врожденная  вульгарность  подразумевает
ужасающую  бесчувственность,  которая  становится  источником  всевозможных  животных  привычек,  делает
человека способным совершить преступление без страха, без удовольствия и без сострадания. Тупость физическая
и душевная мертвенность, низкое поведение и грубая совесть - вот что делает человека вульгарным; вульгарность

page 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100


Rambler's Top100

2005-2015 ® Разработка сайта- Гришин Александр