ГЛАВНАЯ / Денди. Мода, культура, стиль жизни. ( стр. 44 )
  



его  всегда  соразмеряется  с  неспособностью  к  сочувствию,  к  быстрому  пониманию,  к  тому,  что  совершенно
правильно  принято  называть "тактом",  осязательной  способностью  души  и  тела»22
...  Подобной  тонкостью
ощущений, с точки зрения Рескина, в наибольшей степени обладает чувствительная женщина.
В этом определении вульгарности, с одной стороны, развиваются идеи Честерфилда и Джона Генри Ньюмена
об умении этически чувствовать других людей, но, с другой стороны, уже проставлены несколько иные акценты.
Рёскин -  теоретик  эстетизма,  учитель  прерафаэлитов,  и  для  него  важна  именно  впечатлительность.
Впечатлительность  универсально  позитивна:  в  интеллектуальном  измерении  она  дает «быстрое  понимание»,  в
этическом - такт, в эстетическом- способность переживать нюансы Прекрасного.
Этот  последний  смысл  оказался  наиболее  востребованным  в  культуре  конца  века.  Проблема  заключалась,
собственно, в том, чтобы удержать единство трех сфер впечатлительности. Дез Эссент Гюисманса и Дориан Грей
Оскара  Уайльда  эстетически  впечатлительны  и  оттого  обрисованы  как  идеальные  денди,  противостоящие
вульгарным расхожим вкусам.
Увы,  Дориан  Грей  соответствовал  и  тому  типу  людей,  которые,  по  проницательному  замечанию  Рескина,
получают удовольствие от преступления. Потому-то джентльмены в клубе стали его сторонить-
185
ся,  когда  прошел  слух  о  его  сомнительных  похождениях:  недостаток  моральной  впечатлительности  не
укладывался в джентльменский кодекс чести. Денди, но не джентльмен - формула характера Дориана Грея.
Именно  в  этот период,  в 1895  году,  сатирический журнал «Панч»  язвительно писал, пародируя  эстетов: «It's
worse than wicked, my dear, it's vulgar» («Это хуже, чем порок, дорогой, это вульгарность»).
Приводившиеся  выше  характеристики  вульгарного  человека  во  многом  не  утратили  своей  актуальности  и
поныне. Стремление быстро возвыситься в глазах окружающих в наши дни приводит к нарочитому перечислению
в  разговоре  высокопоставленных  знакомых,  престижных  мест  отдыха  или  марок  одежды  и  автомобилей  с
непременным упоминанием цен. Сюда можно добавить и чрезмерное любопытство к финансовым делам других,
любовь к сплетням и, если речь идет о  знаменитостях, жгучий интерес к их частной жизни, а также раболепное
копирование  их  вкусов.  К  современным  модификациям  вульгарности  можно  отнести  и  злоупотребление
кричащими  цветами  в  одежде,  и  заемное  остроумие -  анекдоты  или  афоризмы  на  любые  случаи  жизни,
обнаруживающие отсутствие личного суждения.
Наконец, как и встарь, вульгарный человек больше всего любит рассказывать о себе и своих достижениях, не
подозревая,  что  искусство  светской  беседы  требует  нейтральных  тем,  а  оптимальным  считается  обсуждение
изящных предметов - старинных ковров, способов ухода за редкими растениями, литературных новинок. Не зря же
Альфонс  Доде  заметил,  что  истинно  светским  человеком  можно  считать  того,  кто  умеет  серьезно  говорить  о
мелочах  и  легко -  о  важных  вещах.  В  Англии  в  этом  плане  даже  существует  своеобразный  запрет  на
профессиональные  разговоры  в  хорошем  обществе:  можно  провести  целый  вечер,  обсуждая  достоинства
породистых собак, и только потом узнать, что вашим собеседником был видный политик или ученый.
Вероятно,  здесь  можно  говорить  и  о  более  общих  историко-культурных  закономерностях.  По  существу,
вульгарный человек все время совершает на разных уровнях только одну ошибку: дает прямое сообщение там, где
следует дать косвенное. Вместо прямого указания на свой высокий социальный статус можно проявить, допустим,
тонкий вкус или осведомленность в престижных видах досуга. Вместо роскошного костюма позволить себе одну
выразительную деталь. Вместо содержания конюшни скаковых лошадей - обсуждать со знанием дела достоинства
и  недостатки  конских  пород.  Иными  словами,  лучше  уметь  пользоваться  символическими  играми  обмена,  не
прибегая к лобовым приемам.
Можно  попытаться  метафорически  определить  вульгарность  как  особый  неэкономный  способ  работы  с
личностной  энергией.  В  английской  культуре  мы  отмечали  такое  понятие,  исторически  сопутствующее
«вульгарности»,  как «affectation» (аффектация,  претенциозность).  Его  современная  модификация - «ostentation»
(нарочитость,
выставление  напоказ,  хвастовство).  В  обоих  случаях  речь  идет  о  наигранном  афишировании  каких-либо
свойств  или  действий.  Это  неэкономная  модель  расходования  внутренней  энергии,  форсированный  выброс,
который  не  подкрепляется  внутренними  солидными  ресурсами  и  оттого  всегда  связан  с  риском  разоблачения  и
комизма.
Прямо  противоположная  модель -  экономия  энергии.  Это  культура «сдержанности», «understatement»,
минимализма,  тайной  дисциплины  в  проявлении  чувств.  В  самом  общем  смысле  на  этой  модели  экономного
расходования энергии строится джентльменский кодекс чести, светский аристократический этикет и дендистский
стиль  костюма.  Если  человек  владеет  культурой  экономного  расходования  энергии,  то  он  оставляет  особое
впечатление приятной «соразмерности» и «адекватности», что, впрочем, вовсе не делает его незапоминающимся:
напротив, одновременно возникает ощущение скрытой силы, властной тайны его личного обаяния, эротического
шарма.
Итак,  в  социальном  плане  вульгарность  связана  с  незнанием  кода  поведения  определенной  группы.  Знание
этого кода сообщает манерам естественность и, более того, позволяет чувствовать допустимую меру в нарушении
приличий (чем и пользовались денди). Незнание, напротив, обрекает человека на подражательность и неловкость,
искусственнность, превышение меры во всем, что и трактуется как вульгарность.
«Храмы вежливости и комфорта»
клубная жизнь в Англии XIX века
 
Английский клуб - традиционное светское пространство XIX века. Каждый уважающий себя джентльмен был
членом того или иного клуба. Клубная жизнь предполагала особое поведение, подчиненное определенному, подчас
довольно жесткому этикету. «Храмом вежливости и комфорта» называет английские клубы исследователь этикета Жак Kappe.  Для  денди  клуб  представлял  блестящую  возможность  показать  себя  в  кругу  избранных
единомышленников, а если устраивался бал, клуб превращался в театрализованную арену светской жизни.
Самые  знаменитые  клубы  эпохи  Регентства -  Олмакс,  Уайтс,  Брукс,  Ватье -  были  сугубо  элитарными
заведениями закрытого типа, устав которых был специально сформулирован так, чтобы отсеять нуворишей.
Клуб Уайтс располагался в самом центре Вест-Энда на улице Сент-Джеймс, номер 37-38. Здание сохранилось
до  сих пор. Изначально  с 1693  года на  этом месте находились кондитерская и кафе, принадлежавшие Фрэнсису Уайту,  торговцу  шоколадом.  Однако  многие  джентльмены  приходили  туда  отнюдь  не  за  сладостями,  а  чтобы
провести  время  за  картами.  В  кафе  имелся  специальный  зал  для  карточных  игр «Hell» («Ад»).  В  то  время  так
назывались многие дешевые игорные дома.
Именно в «Аду», словно оправдывая его название, в 1711 году разгорелся пожар, разрушивший большую часть
здания.  После  реконструкции  вдова  Уайта  Элизабет  разрешила  некоему  джентльмену  по  имени  Хайдеггер
использовать  помещение  для  балов  и  маскарадов,  и  в «Аду»  возобновилась  игра.  В 1736  году  Уайтс  стал
функционировать как частный клуб, членами которого могли  стать  только мужчины. Эта  традиция - не пускать
женщин в клуб — сохранялась долгое время.
Сначала  число  членов  было  невелико - 82  человека,  но  среди  них  было  много  знаменитостей:  герцог
Девонширский, граф Честерфилд, граф Рокингем, драматург Колли Сиббер. Их имена придавали блеск заведению,
и  уже  к  концу XVIII  века  клуб  насчитывал  около 400  членов.  Чтобы  стать  членом  клуба,  требовались
рекомендации, годовой взнос составлял около 10 гиней. В клубе можно было пообедать, причем, согласно уставу
клуба, обед подавался в шесть часов, а в девять приносили счет на 10 шиллингов и 6 пенсов с каждого, что было не
так уж дорого.
Члены  клуба  любили  развлекаться  тем,  что  спорили  и  бились  об  заклад.  Для  этого  все  ставки  и  условия
записывались  в  специальную  Закладную  книгу (Betting book). Поводом для пари могло  стать  все:  у  кого  скорее
родится наследник или удастся ли члену клуба обольстить молодую леди. Однажды во время проливного дождя
лорд Арлингтон держал пари на три тысячи фунтов, поспорив, какая из двух дождевых капель быстрее стечет по
стеклу до подоконника. А известный аристократ и писатель Уолпол зафиксировал в Закладной книге 21 марта 1755
года  другой  выразительный  эпизод: «Случайный  прохожий  упал  без  чувств  у  двери  клуба;  его  внесли  в
помещение, и члены клуба стали немедленно биться об заклад, выживет он или скончается на месте. Когда доктор
предложил  пустить  ему  кровь,  спорщики  воспротивились,  говоря,  что  медицинская  помощь  нарушит  чистоту
условий пари».
В период Регентства Уайтс стал наиболее элитарным и престижным клубом, куда отчаянно стремились попасть
все  известные  политики,  аристократы  и  светские  люди.  Вопрос  о  членстве  решался  голосованием  в  клубном
совете,  и  черный шар  при  отрицательном  решении  для  многих  был  равнозначен  смертельной  пуле.  Для  денди
прием  в Уайтс  символизировал  вершину  успеха. Дизраэли  считал  членство  в Уайтс  высшей  честью,  сравнимой
только с орденом Подвязки. (Он, кстати, так и не удостоился этой чести, даже став премьер-министром.) Благодаря
строгим  процедурам  отбора  виртуозно  осуществлялась  практика  дистанцирования,  светского  отказа,  чем  умело
пользовались денди для поддержания своей репутации членов элитарной касты избранных.
Хотя  первоначально  Уайтс  создавался  как  клуб  тори,  постепенно  он  утратил  политическую  окраску  и  на
первый план вышла социальная жизнь. В клубе регулярно устраивали балы и праздники - роскошный прием был
организован в честь победы над Наполеоном.
Карточные  игры,  особенно  вист  и  макао,  были  самым  популярным  занятием  в  клубе.  Игроки  облачались  в
специальные костюмы: надевали накидки из  грубой ворсистой ткани и кожаные митенки, чтобы уберечь чистые
накрахмаленные  белые  манжеты.  На  голову  натягивали  соломенные  шляпы  с  большими  полями,  которые
одновременно  защищали  глаза  от  яркого  света  и  помогали  скрыть  выражение  лица (что  было  весьма  полезно,
учитывая, что в клубе порой за ночь переходили из рук в руки целые состояния).
Приведем  историю  одного  крупного  выигрыша  со  слов  очевидца  капитана  Гроноу. «Генерал  Скотт,  тесть
Джорджа Каннинга и герцога Портландского, был известен тем, что выиграл в клубе Уайтс двести тысяч фунтов
благодаря своей  замечательной трезвости и тонкому  знанию виста. У  генерала было большое преимущество над
остальными, поскольку он не предавался за карточным столом тем излишествам, что затуманивают мозги прочим
игрокам. За обедом он, как правило, ограничивался вареным цыпленком, гренками и чистой водой. После
подобной  трапезы  он  садился  за  игру  с  чистой  головой  и,  обладая  уникальной  памятью,  холодным  умом  и
рассудительностью,  умудрился  честно  выиграть 200 000  фунтов».  Как  видим,  феноменальный  успех  был
достигнут за счет трезвости и расчета, что было редким исключением на фоне клубных привычек.
Браммелл был одним из основателей клуба Ватье наряду с лордом Алванли, Майлдмеем и Пьерпойнтом. Как
гласит легенда, эти джентльмены как-то раз пожаловались принцу-регенту на однообразие еды в клубах Уайтс и
Брукс. «Вечно  бифштексы  и  отварная  курица  в  устричном  соусе,  да  пироги  с  яблоками,  вот  наше  неизменное
клубное меню,  сэр». Тогда  принц  сразу  предложил  создать  новый  клуб,  а  кухню  в  нем  поручить  своему шеф-
повару, французу Жану-Батисту Ватье. Так возник этот клуб, получивший имя талантливого кулинара.
Лорд Байрон был завсегдатаем сразу нескольких клубов, в том числе знаменитого Ватье. В своих дневниках он
подробно  описывает  клубную  атмосферу  карточной  игры,  раскрывая  ее  романтически-философскую  сторону:
«Мне представляется, что игроки должны быть довольно счастливы - они постоянно возбуждены. Женщины, вино,
слава, чревоугодие и даже честолюбие по временам пресыщают; а у игрока интерес к жизни возобновляется всякий
раз, когда он выбрасывает карты или кости; игру можно продлить в десять раз дольше, чем любое другое занятие.
В юности я очень любил игру, т.е. именно азартную игру, но все другие карточные игры ненавижу, даже фараон.
Когда  в  моду  вошел  Макао...  я  все  это  оставил;  мне  недоставало  стука  выбрасываемых  костей  и  волнующей
неизвестности - ожидания, не  только выигрыша или проигрыша, но  судьбы вообще, потому что для  ее решения
кости  надо  бросать  часто. Мне  случалось  выигрывать  до  четырнадцати  ставок  подряд  и  забирать  со  стола  всю
наличность, но мне не хватало хладнокровия и расчетливости. Во всем этом мне нравилось возбуждение. В общем
я  кончал  игру  вовремя,  без  большого  проигрыша  или  выигрыша.  После  двадцати  одного  года  я  играл  мало  и
никогда не делал ставок больше, чем на сто, двести или триста».

page 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100


Rambler's Top100

2005-2015 ® Разработка сайта- Гришин Александр