ГЛАВНАЯ / Денди. Мода, культура, стиль жизни. ( стр. 54 )
  



Поначалу  это  может  показаться  странным -  какой  же «поэт-романтик»  вдруг  добровольно  расстанется  с
презумпцией  собственного  оригинального  взгляда  на  вещи?  Но  если  посмотреть  внимательнее,  то  принцип
эстетического  хамелеонства,  в  сущности,  очень  близок  понятию  романтической  иронии,  ведь  не  случайно
воинствующий  индивидуалист Фридрих Шлегель  тоже  писал  о  необходимости «пустого  места» («Leerstelle»)  в
душе.
Однако  вернемся  к  подзабытому  нами  на  время  герою  Бульвера-Литтона.  Насколько  Пелэма  с  его
непрерывным переключением ролей можно считать практиком романтической иронии? Представляется, что «Я»
Пелэма -  нечто  большее,  чем  серия  авторских  решений  относительно  драматургии  своих  ролей.  Сумма  его
реальных  поступков  не  позволяет  легко  поверить  в  его  безграничную  переменчивость  или «безличность».  На
протяжении романа читателю предлагаются по меньшей мере три серьезные мотивировки его действий: желание
сделать политическую карьеру; любовь к Эллен; дружеские чувства к Гленвиллу. И, что самое замечательное, эти
отнюдь не совпадающие цели превосходно сочетаются с дендизмом, который оказывается оптимальной техникой
общения и универсальным способом подать себя. Хамелеонская пластичность денди позволяет ему насытить свои
манеры всякий раз новым содержанием.
Возьмем  только  один  из  перечисленных  аспектов -  политическую  карьеру.  Через  год  после  разговора  с
Винсентом Пелэм фиксирует  изменения  в  собственных  установках: «Я  был  не меньшим фатом,  чем  прежде,  не
меньшим волокитой, не меньше внимания уделял своим лошадям и своей одежде, но теперь я все эти предметы
видел  совершенно  в  другом  свете:  под  напускной  беспечностью  таился  ум  скрытный,  деятельный,  а  личиной
светской ветрености и развязностью манер я прикрывал безмерное честолюбие и непреклонную решимость ради
достижения своей цели действовать так дерзко, как это потребуется».
Если  не  знать,  какому  герою  принадлежит  это  программное  высказывание,  его  бы  можно  было  спокойно
приписать  Эжену  Растиньяку,  Жюльену  Сорелю  или  Люсьену  Левену -  бальзаковским  или  стендалевским
честолюбцам. Пелэм действительно во многом предвосхищает этих персонажей, и очень важно, что для них путь к
карьере  тоже,  как  правило,  ведет  через  усвоение  дендистских  заповедей  хладнокровного  лицемерия  и
рассчитанного хамелеонства.
Дендизм оказывается условной и легко узнаваемой маской светского человека. Ведь за невозмутимостью денди
могут скрываться самые разные цели и социальные ожидания. Критический момент в этих играх наступает, когда
герой-хамелеон  перестает  сам  устанавливать  пределы  метаморфозы  и  включается  механизм  автоматического
приспособления к среде. У Стендаля и Бальзака это, собственно, и составляет романный сюжет: Жюльен Сорель
губит себя, стреляя в мадам де Реналь, в то время как Эжен Растиньяк становится законченным карьеристом.
Классический  дендизм  в  лице  Браммелла  или  Байрона  при  подобных  дилеммах,  безусловно,  сохранял
центральность личности и допускал метаморфозы только до определенных границ. Внутренняя стабильность при
внешней  пластичности -  такова  была  каноническая  традиция  со  времен  Алкивиада (вспомним  еще  раз  уже
цитированное место у Плутарха: «Дело обстояло, однако, не так, чтобы он легко переходил от одной склонности к
другой, меняясь при этом и внутренне, но, не желая оскорблять своим природным обликом тех, с кем ему приходилось иметь дело, он принимал
облик, подобный им, скрываясь под этой маской»).
Пелэм пока  еще  сохраняет  эту  традицию  личной центральности. На протяжении  всего  романа  он, перебирая
маски,  ни  разу  не  допускает,  чтобы  одна  из  них  приросла  к  лицу. Наиболее  четко  это  проявляется  в  эпизоде  с
переодеванием,  когда  герою-денди  приходится  облачиться  в  одежду  священника  и  соответствующим  образом
загримироваться.  Для  него  это  тяжкое  испытание: «Я  снял  свое  собственное  одеяние  и,  горестно  вздыхая  при
мысли о том, какой безобразный вид сейчас приму, постепенно облекся в ризы, подобающие духовному лицу. Они
оказались  слишком широки для меня и вдобавок коротковаты. .. Затем мой хозяин открыл большую оловянную
шкатулку и извлек  из нее  всевозможные  коробочки  с пудрой и  красками и флаконы  с жидкостями. Только мое
пламенное дружеское чувство к Гленвиллу могло заставить меня перенести ту операцию, которой мне пришлось
подвергнуться. "Ну, -  подумал  я  со  слезами  на  глазах, -  теперь  у меня  уже  никогда  не  будет  приличного  цвета
лица!"»  Завершающий  этап - «Джонсон  отхватил  мои  роскошные  кудри» -  недвусмысленно  намекает  на
символическую кастрацию щеголя.
Поскольку  для  денди  костюм  и  внешность  наиболее  связаны  с «идентичностью»,  внутренней
самотождественностью личности, то подобное перевоплощение, разумеется, переживается достаточно болезненно.
Но  самое  ужасное  при  этом  для  Пелэма -  даже  не  эстетические  страдания,  связанные  с  ношением «слишком
широких  и  вдобавок  коротковатых  одеяний»,  а  страх  утраты  идентичности.  После  всех  манипуляций  герой
смотрит на себя в зеркало и видит чужого человека: «Гляди я на свое отражение хоть целую вечность, я так и не
узнал  бы  ни  фигуры  своей,  ни  лица. Можно  было  подумать,  что  моя  душа  подлинно  переселилась  в  какое-то
другое тело, не перенеся в него ни частицы первоначального».
Здесь,  конечно,  присутствует  типичный  для  романтической  эстетики  мотив  двойничества  и  страха  потерять
свою душу, который может оформляться через такие варианты, как утрата тени, зеркального отражения, встреча с
«черным человеком», сделка с Мефистофелем и т.д. Дендистский вариант этого мотива - утрата фигуры, лица, и
особенно личного костюма, который традиционно выступает как заместитель души.
После  того  как  Пелэм  доблестно  проходит  через  все  авантюрные  испытания,  перед  ним  встает  проблема
обратного  перевоплощения.  Но  разгримироваться  оказывается  не  так-то  просто,  и  опять  его  охватывает
экзистенциальный ужас - краска не сходит: «Господи, сохрани и помилуй! - вскричал я, охваченный паническим
страхом. -А  чем  же,  во  имя  неба,  можно  ее  смыть?  Что  ж,  я  должен,  еще  не  достигнув  и  двадцати  трех  лет,

page 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100


Rambler's Top100

2005-2015 ® Разработка сайта- Гришин Александр